Virginia Woolf: For most of history, Anonymous was a Woman.

Наталья Поваляева
Славянскiя лiтаратуры ў кантэксце сусветнай: Матэрыалы V Мiжнар. навук. канф., Мiнск, 16-18 кастр. 2001 г. У 3 ч. / Рэдкал.: С.Я. Ганчарова-Грабоўская i iнш. – Беларус. дзярж. ун-т. Фiлалаг. ф-т. – Мiнск: БДУ, 2001. – Ч. 3. – С. 234-238.


В 1881 году Б.Шоу в "Квинтэссенции ибсенизма" утверждал, что ценность ибсеновской драмы заключается не только в том, что она позволяет сдвинуть с мертвой точки процесс обновления английского театра, но и в том, что она способна существенно расширить косное сознание поздневикторианского общества. Спустя несколько десятилетий, в 20-е годы ХХ века о подобном "терапевтическом" для английского сознания воздействии, но уже русской литературы, напишет Вирджиния Вулф. В корпусе критических работ Вулф эссе о русской литературе занимают особое место.

Для английской писательницы русская литература – это не только неотъемлемая составляющая мировой культуры в целом. Это также отправная точка и веский аргумент в творческой полемике с писателями-эдвардианцами. Более того, для Вулф русская литература – это фильтр, позволяющий с особой ясностью увидеть пороки викторианской воспитательной и образовательной систем, а также проясняющий губительное воздействие, которое оказывает на мировосприятие рядового англичанина жесткая кастовая иерархия британского общества, в рамках которой человек рассматривается не иначе, как сословная единица.

Двадцатые годы в истории английской литературы стали периодом бурной полемики между представителями реалистического направления и поколением молодых писателей, составивших ядро психологической школы. Одной из наиболее активных участниц этой полемики была Вирджиния Вулф. Особого накала достигали споры вокруг понятия "литературный характер".

Обе стороны признавали, что характер – это основа любого литературного произведения. Однако суть этого понятия эдвардианцы и георгианцы трактовали по-разному. В своей программной статье Modern Fiction (1919) Вулф высказывает мысль о том, что хотя характер и признан социально обусловленной категорией, он, тем не менее, неизбежно включает в себя и комплекс определенных психических особенностей, являющихся индивидуальными и неповторимыми в каждом конкретном случае и независящих напрямую от внешних факторов.

Однако художественная практика писателей-реалистов показывает, что для них это не так очевидно, как для самой Вулф. Она отмечает, что тщательное и правдоподобное воспроизведение деталей не всегда гарантирует создание адекватной картины целого. И поэтому, читая произведения Г.Уэллса, А.Беннета или Дж.Голсуори, мы узнаем все подробности о социальном происхождении, профессии и годовом доходе героев, но часто остаемся в полном неведении относительно их психологии. Вирджиния Вулф называла вышеперечисленных писателей "материалистами", так как "they are concerned not with the spirit but with the body".

В следующем эссе, "Mr.Bennett and Mrs.Brown", которое стало ответом писательницы на статью А.Беннета "Is the novel Decaying?", содержащую, среди прочего, уличение молодых писателей в неумении создавать убедительные характеры, Вулф ставит своеобразный эксперимент. Она предлагает представить себе, как бы описали одну и ту же ситуацию – встревоженная пожилая дама в купе поезда Ричмонд – Ватерлоо – английский и русский писатели.

Англичанин, по мнению Вулф, дал бы нам подробное описание внешности миссис Браун, экстерьера и интерьера ее дома, познакомил бы нас со всеми членами ее семьи и не упустил бы вопрос о годовом доходе. В отличие от него, "The Russian would pierce through the flesh; would reveal the soul – the soul alone, wandering out into the Waterloo Road, asking of life somе remendous question which would sound on and on in our ears after the book was finished". Таким образом, главная ценность русской литературы, по мнению Вулф, заклчается в том, что ее доминирующим качеством является психологизм.
 

В 1917 году в журнале "Times literary supplement" появилось эссе Больше Достоевского", которое представляет собой рецензию на книгу "Вечный муж" и другие рассказы" в английском переводе. Предже всего Вирджиния Вулф обращает внимание на то, что в прозе Достоевского внешние детали и события, столь милые сердцу эдвардианцев, лишь "маленькие пробочные поплавки – ориентиры на поверхности, в то время как глубоко закинутая сеть шарит по дну, захватывая таких странных уродищ, какие еше, пожалуй, и не извлекались не дневной свет".

Особенно близким в творческой манере Достоевского оказывается для английской писательницы стремление передать не столько конечный продукт мышления, сколько воссоздать с максимальной достоверностью сам мыслительный процесс, передать поток сознания, в котором мысль сливается с чувством, проходит по лабиринту случайных ассоциаций, прежде чем обретет словесную оболочку.

"Достоевский единственный среди писателей, - пишет Вулф, - обладает способностью реконструировать эти молниеносные и сложнейшие движения души, заново продумывать всю цепочку мысли в ее нетерпении… Он успевает не только следить за яркой полоской деятельности мысли, но и намекать на темное и густонаселенное дно человеческой души… Это путь обратный тому, каким чаще всего идут наши романисты". По мнению Вирджинии Вулф, основное отличие английской литературы от русской заключается в том, что первая аппелирует к разуму читателя, а вторая – скорее к его интуиции.


Под несколько иным углом производится сравнение русской и английской литератур в эссе "Русский школьник", посвященной одноименной книге С.Т.Аксакова. Вулф убеждена, что тот яркий образ писателя, который остается в сознании после прочтения книги --"человек исключительной свежести и внутреннего здоровья, обильная натура, купающаяся в солнце и тени невыдуманной жизни", -- это результат особого дара Аксакова, который заключается в умении смотреть на мир глазами ребенка. Однако, говорит далее Вулф, подобную способность может развить в себе лишь тот, у кого было настоящее детство.

Если мы обратимся к биографиям большинства английских писателей, то обнаружим, что эта фаза человеческого развития в их жизни практически отсутствовала. Английская система воспитания и образования, особенно в викторианскую эпоху, была построена так, чтобы ребенок как можно раньше лишился детства – считалось, что так он вырастет более приспособленным к самостоятельной жизни.

Писатель Эдвард Морган Форстер, близкий друг Вирджинии Вулф и и один из тех, кто составил ядро группы "Блумсбери", в эссе "Заметки об английском характере" написал о том, что все пороки английского национального характера -- это прямое следствие воспитания в закрытых учебных заведениях: "Совместная жизнь под одной крышей, обязательное участие в спортивных состязаниях, надзор старших над младшими и прислуживание младших старшим, роль, которую играет хороший тон и сословный дух… И вот они выходят в мир … с прекрасно развитым телом, достаточно развитым умом и совершенно неразвитым сердцем".

В основе подобной системы -- жесткая дисциплина, которая стирала из памяти яркие впечатления детства еще до того, как созревало желание и умение их выразить. "Мы знаем теперь…по Аксакову, - пишет Вулф, - как мало порядка в русском воспитании, но…какой все-таки здоровой, естественной и счастливой может быть такая жизнь".

С сохранением остроты детского восприятия английская писательница тесно связывает и способность к эстетическому восприятию природы. Ощущение красоты, заключенной в природе, по мнению Вулф бессознательно, его невозможно воспитать, потому что оно сохраняется с тех времен, когда ребенок еще не делает различий между естественными и искусственными объектами своего окружения. Только писателю, сохранившему это детское ощущение, дано, как это было дано Аксакову, сквозь призму состояния природы передавать тончайшие нюансы психологии своего героя.
 

Практически каждое эссе Вирджинии Вулф о русской литературе содержит попытку ответить на вопрос, в чем причины пресловутой сложности произведений русских писателей для восприятия английскими читателями. В начале ХХ века английская театральная публика начала открывать для себя Чехова.

Однако подлинных ценителей чеховских драм настораживала наметившаяся в актерско-режиссерских кругах тенденция к их упрощенной интерпретации. В 1920 году в журнале "New Statesman" появляется эссе Вулф о постановке в лондонском Art Theatre пьесы "Вишневый сад".В начале эссе писательница справедливо замечает, что в английской литературе нет ничего похожего на "Вишневый сад".

Английский театральный зритель не приучен к столь глубокому проникновению за поверхность вещей в поисках их неясной сути, поэтому психологический рисунок чеховской пьесы оказался для него слишком сложным. В эссе Вулф констатирует полное несоответствие постановки в Art Theatre духу пьесы. "Прекрасная, отчаянная драма…теперь висела в нескольких футах от меня, плоская и утрированная, точно дешевая линогравюра вместо подлинника".

Причину неудачи постановки Вулф видит прежде всего в том, что играя пьесу о русской жизни, английские актеры остаются слишком английскими в своих интонациях и манере игры. Так, например, мисс Этель Ирвинг в роли Шарлотты "вела себя как подобает настоящей британке в затруднительной ситуации.

Как она это сумела, не отступив от роли, трудно сказать, но уже одно присутствие ее на сцене создавало иллюзию покойной и благочинной жизни английского дворянства, где в любую минуту ее ожидание на скамейке может вежливо прервать слуга с серебряным подносом: "Епископ в гостиной, миледи".

Вулф указывает на то, что подобная игра была бы уместна в постановках Уайльда и Шеридана, но выглядит совершенно нелепо в чеховских пьесах. И дело здесь не только в силе актерской привычки, но и в том, что герои английских пьес – это прежде всего представители определенного сословия, живущие по его правилам. Чеховские же герои – это прежде всего люди, подчиняющиеся движениям своих мыслей и чувств.


Эссе Вирджинии Вулф о русской литературе – это, безусловно, субъективные оценки, вынесенные романистом, а не беспристрастным критиком. И тем не менее их собая ценность заключается в том, что они дают представление об интенсивности и глубине влияния русской литературы на ход мирового литературного процесса.
 

(c) Наталья Поваляева

МАРИНА ГАРБЕР. Комментарий переводчика.

Русскоязычному читателю уже знаком этот, довольно сумбурный, сбивчивый, само-перебивающий, обрывистый и высоко-поэтичный стиль. Так писала Марина Цветаева: смешивая внутреннюю речь с внешней, недоговаривая, опуская глаголы, насыщая текст черточками тире и восклицательными знаками... Поражает не только схожесть стилей, тем, ассоциаций и метафор, но и параллельность характеров (и даже судеб) Вулф и Цветаевой: бытовая неприспособленность, хроническое одиночество, сложность личных отношений, трагичность и почти одновременность конца...

«Ненаписанный роман» Вирджинии Вулф – пример постимпрессионистской прозы, в которой нетрадиционное сочетание нескольких ракурсов помогает выявить новые, скрытые смыслы. Здесь отсутствует постепенно развивающаяся сюжетная линия в традиционном понятии, так как «хронология» сюжета постоянно прерывается смысловыми отступлениями, внутренними монологами, воспоминаниями и прочим, пока, наконец, «явь» не уступает место «вымыслу». «Жизнь не цепочка симметрично расставленных газовых фонарей, а световой нимб, полупрозрачный покров, окружающий нас с первого момента возникновения сознания — до его смерти. Разве задача романиста не в том, чтобы донести этот изменчивый, неведомый, не знающий никаких ограничений дух, с какими бы неожиданностями и сложностями это ни было сопряжено, — донести, примешав к нему как можно меньше чуждого и внешнего по отношению к этому духу?» писала Вулф.

«Ненаписанный роман» раскрывает тему внутренней борьбы писателя, пытающегося – наблюдая, переставляя, описывая, развивая, интерпретируя, сопоставляя, сталкивая – заключить результаты всего вышеперечисленного в строгую рамку формы. Структурно рассказ подобен зигзагу: от вымысла – к яви, и обратно, пока рассказчица, наблюдающая за одной из пассажирок в поезде, ищет возможные варианты развертывания потенциального романа. Таким образом, рассказчица проектирует на свою героиню ею же вымышленную жизнь и видит лишь то, что хочет видеть, согласно своим же, устоявшимся мировоззрениям. Перед нами возникает образ писателя «за работой», мы становимся читателями его черновика, полного неожиданных изменений – точек отсчета, интонаций, выводов, а так же ввода и вывода действующих лиц... Таким образом, героиня служит для рассказчицы лишь поводом для проявления собственного воображения. Однако, к концу повествования героиня идет наперекор замыслу рассказчицы и по-своему распоряжается со своей судьбой, тем самым, подчеркивая силу творческого самообмана, зачастую держащего верх над пишущим. Горькая авторская самоирония выражена еще и в том, что рассказчица применяет к себе роковую развязку, ранее мысленно предназначавшуюся ее героине.

Истинной главной героиней «Ненаписанного романа» становится не героиня-пассажирка, а сама рассказчица и, в определенной степени, сама Вирджиния Вулф. Здесь особенно важны образы волн, дождя, водопада и моря – воды, символизирующей пучину жизни-смерти. В марте 1941 года Вирджиния Вулф утопилась в реке недалеко от своего дома в Сассексе... В то же время, «Ненаписанный роман» заканчивается лиричной нотой – мыслью о жизнеутверждающей взаимосвязи двух, таких непохожих, миров – искусства и реальности. «Смерть — это неповиновение. Смерть — это попытка общения для тех, кто чувствует невозможность достичь центра, который раз за разом мистическим образом ускользает; близость оказывается отнятой; восторг — выдохшимся; каждый остается наедине с собой. Смерть же — что-то вроде объятия», писала Вулф. Не случайно, одним из заключительных образов «Ненаписанного романа» является объятие.

Работая над переводом «Ненаписанного романа», я пыталась отразить намеренную «хаотичность» и поэтичность оригинала, сохраняя, по возможности, синтаксис и, порой, «грамматически сомнительную» пунктуацию: Вулф предпочитает точку с запятой обычной запятой, так как точка с запятой – это задержанное дыхание, продленная пауза: больше стена, выше стена; она так же часто использует излюбленный цветаевский знак – тире, заменяя им глаголы, вкладывая в него всё недоговоренное, недосказанное... Бродский назвал этот прием «прыжком через само собой разумеющееся». Проза Вулф отчасти восходит к Джойсу. Отсюда, из потока сознания – отрывистость ее фраз, подобная отрывистости дыхания, эмоциональная напряженность и поэтичность произведения. Как и от читателей Цветаевой, от читателей Вулф потребуется умение понимать этот особый язык, чтобы объединить и заново воссоздать цельность рисуемой перед ними картины.



Марина Гарбер, Люксембург – Чикаго

(c) coastmagazine.org

Решив перечитать роман Вирджинии Вулф «Миссис Деллоуэй», встретилась с Лондоном, его центром, Биг-Беном, Вестминстером (где живет главная героиня, Кларисса), Букингемским дворцом. Персонажи романа «Миссис Дэллоуэй» совершают прогулки по Лондону! И он оживает - столь зримо и осязаемо.!

И в этом, и в других романах писательницы нет привычной нам событийности, их не будешь перечитывать, как как роман Шарлотты Бронты «Джен Эйр», чтобы согреться душой осенне-зимним сезоном... Порой непросто переключиться от одного потока сознания в другой, начинаешь скользить по строчкам, но возвращаешься к ним опять, чтобы понять. 

Один день из жизни Клариссы Дэллоуэй. Она готовится к светскому приему гостей, чинит свое вечернее платье, думает, вспоминает, ее навещает старый друг, приехавший в Лондон из Индии, некогда они были влюблены, но не судьба, какой-то «изъян характера» героя помешал им соединить судьбы. И рядом, в этом же июньском дне 1923 года в Лондоне совершают прогулки, пьют чай или сидят в Сент-Джеймском парке на лавочке другие персонажи, и так же свободен поток их сознания, волны их памяти. И реальное, и внутреннее, ассоциативное время связывают героев, показывая взаимосвязь судеб, всего происходящего в мире. Наши представления об образах, создаваемых автором, складываются из взглядов, воспоминаний героев повествования друг о друге. Полифония взглядов, мнений, взглядов, чувств. 

Думается, читателю, особенно читательнице будет интересно прочесть один из моментов встречи главных героях. "Она посмотрела на Питера Уолша. Взгляд, пройдя насквозь годы и чувства, неуверенно коснулся его лица; остановился на нем в поволоке слез; вспорхнул и улетел, как, едва тронув ветку, птица вспархивает и улетает. Осталось только вытереть слезы.

- Да, - сказал Питер, - да-да-да, - сказал он так, будто она что-то вытянула из глуби наружу, задев его и поранив. Ему хотелось закричать: "Хватит! Довольно!" Ведь он не стар еще. Жизнь не кончена никоим образом; ему только-только за пятьдесят. Сказать? - думал он. Или не стоит? Лучше б сразу. Но она чересчур холодна, думал он. Шьет. И ножницы эти. Дейзи рядом с Клариссой показалась бы простенькой. И она сочтет меня неудачником, да я и есть неудачник в их понимании, в понимании Дэллоуэев. И еще бы, вне сомнения, он неудачник рядом с этим со всем - инкрустированный столик и разукрашенный разрезальный нож, дельфин, и подсвечники, и обивка на стульях, и старинные дорогие английские гравюры - конечно, он неудачник! Мне претит это самодовольство и ограниченность, думал он; все Ричард, не Кларисса. Только зачем понадобилось выходить за него замуж? (Тут появилась Люси, внося серебро, опять серебро, и до чего мила, стройна, изящна, думал он, покуда она наклонялась, это серебро раскладывая.) И так все время! Так и шло, думал он. Неделя за неделей; Клариссина жизнь; а я меж тем... подумал он; и тотчас из него будто излучилось разом - путешествия; верховая езда; ссоры; приключения; бридж; любовные связи; работа, работа, работа! И, смело вытащив из кармана нож, свой старый нож с роговой ручкой (тот же, готова была поклясться Кларисса, что и тридцать лет назад), он сжал его в кулаке.» 

Этот отрывок позволяет в некоторой степени познакомиться со стилем писательницы: это сочетание прозы и поэзии, тонкий психологизм, деталь, которая становится сквозной, если говорить о Питере Уолше, он будет не раз доставать этот свой ножичек. Вероятно, скрывая свое волнение, некую несостоятельность. 

Заканчивает автор роман словами – «И он увидел ее». То есть концовка открыта, отсутствует. В дневниках Вирджинии Вульф много записей о романе «Миссис Дэллоуэй». «Я принялась за эту книгу, надеясь, что смогу выразить в ней свое отношение к творчеству.» 

Вирджиния Вулф выполнила задуманное. Этот ее роман – своеобразная мастерская слова, неповторимого стиля, это игра словом, автор играет им, нанизывая слово на слово, к ак это бывает в стихах. Любопытного читателя можно пригласть к прочтению романа Вирджинии Вулф «Волны». Здесь композиция, своеобразие стиля особо бросается в глаза. 

- Листы собрались под окном и навострили ушки, -Сьюзен говорила. - Тень оперлась на траву, - Луис говорил, согнутым локтем. - Острова света плывут по траве, - Рода говорила. - Вот они все и ушли. – Луис говорил. – Я один. Все пошли в дом завтракать, а я один, у забора, среди этих цветов. Еще такая рань. До уроков. Цвет за цветком вспыхивает в зеленой тьме. Листва пляшет, как арлекин, и прыгают лепестки. Стебли тянутся из черных пучин. Цветы плывут по темным, зеленым волнам, как рыбы, сотканные из цвета. Я держу этот стеьель. Я – этот стебель. Я пускаю корни в самую глубину мира, сквозь кирпично-сухую, сквозь мокрую землю, по жилам из серебра и свинца. Я весь волокнистый(...). - Каждое время глагола, - Невил говорил, - имеет свой, особый смысл. В мире есть порядок, есть деления в том мире, на грани которого я стою. И все у меня впереди. 

Все произведение строится на этом «говорил ... – говорила ...», начиная с лирических описаний и кончая психологическими описаниями чувств и переживаний главных персонажей, перемежаясь лирическими авторскими отступлениями о море и о волнах. Литературную игру продолжает автор и в романе «Орландо». В произведении есть элементы пародии, фантастики, авантюрного романа и философских размышлений. Перед читателем словно бы проходит вся история английской литературы с XVI по XX век, причем в образно, в ощущениях и запахах. 

Образный строй и стиль писательницы можно увидеть в небольшом рассказе (скорее стих в прозе) «Понедельникли, вторник». Интересны и эссе Вирджинии Вулф о писателях и книгах: «Джен Эйр» и «Грозовой перевал», «Сэр Вальтер Скотт», «Романы Тургенева» и др. 

Вирджиния Вулф развивала в своих произведениях поэтику экспериментальной прозы, сопрягая внутреннне и внешнее, поэзию и прозу, передавая нескончаемое течение жизни, поток сознания героев. И, безусловно, своего сознания тоже. Имя Вирджинии Вулф стоит у истоков основы современного художественного мышления, во многом определившего направления современной литературы. 



(c) Лавиния (Валентина Томашевская), stihi.ru

Тонкий профиль. Волосы собраны на затылке. Задумчивость отведенного в сторону взгляда. Она родилась в 80-х годах XIX столетия в викторианской Англии, хрупкая чувствительная женщина, изменившая не только литературу, но и английский характер. Казалось, не победить зависимости от сурового отца, неизбежности чередующихся смертей – мама, любимый брат… – но задумчивая девушка с пером в руке затаилась, как рыбак на берегу пруда в ожидании добычи…

– Ты же не будешь снова покупать цветы, – сказал ей Леонард.
Милый. Он считает опасным подвергать ее нервы такому испытанию, как поход за ирисами. Но в такой солнечный майский денек, как будто звенящий весенней радостью, трудно оставаться дома. Миссис Леонард Вулф в нерешительности стояла посреди улицы. Она решила купить розы. Лучше розы, бордовые, как будто траурные, мама любила такие. Протяжный звон Биг-Бена ворвался ей в уши, и Вирджиния вдруг сразу услышала гудки машин, суету пешеходов, выкрики уличных продавцов. Господи, не хватало только попасть под омнибус. Она вся подобралась, такая стройная, высокая, слегка коснулась пальцами прозрачной ручки и «дзинь, дзинь» чуть звякнул дверной колокольчик магазина мисс Пимбилтон. Дзинь. Всего один раз, как Биг-Бен. «Уже час», – вдруг подумала миссис Вулф. Леонард не любит пить чай в одиночестве. Наверняка его пригласили на ленч. А она сегодня одна. Она купит розы и пойдет гулять в Риджентс-Парк. И кто-то подумает, взглянув в ее сторону: «Какая прелестная женщина…» Нельзя пропускать такое солнце. Она обожает солнце, с самого детства. Летом, когда они уезжали на остров в Сент-Ивз, ее было не загнать в дом. «Ты мне нужна на минуточку», – кричала мама, и Вирджиния останавливалась резко, с разбегу, задыхаясь от переполненного зноем сердцебиения, и махала, махала, махала даме в белом на высоком балкончике. Еще несколько дней, и они поедут в Сассекс. Будут гулять с Леонардом вечерами, любоваться закатами. Она никогда не забудет, как он вошел тогда, в Блумсбери, прямо в гостиную и встал посреди комнаты. С трудом сдержалась, чтобы не крикнуть: «На вас же смотрят!», – чуть не ударила, чуть не выбежала вон. Он делал ей предложение, весь дрожал, такой чувствительный. Боялся, что она выскочит за этого интеллектуала Стречи. «Глупости», – сказала Вирджиния. «Глупости», – повторила она и подняла голову вверх, навстречу нарастающему шуму. Аэроплан кружил над городом.

Вирджиния Вулф – признанная английская писательница. Ее личность и по сей день вызывает интерес. Популярный американский прозаик Майкл Каннингем создал в 1999 году бестселлер «Часы». Книга была экранизирована, и смятенный встрепанный образ Вирджинии Вулф в исполнении изуродованной зачем-то аляповатым носом Николь Кидман дошел и до нашей страны. Каннингем, по большому счету, не стремился создать точный образ писательницы. Скорей он занимался, как это формулируют современные критики, «деконструкцией текста» ее романа «Миссис Дэллоуэй». Постмодернисткие штучки. Поэтому не стоит так уж обижаться на него и обвинять в несправедливости. Поразительно другое. У многих имя Вирджинии четко ассоциируется с заголовком знаменитой пьесы Олби: «Кто боится Вирджинии Вулф». Изрядно, однако, подпортили американцы репутацию нашей милой английской леди. Теперь ее принято бояться. «Опасное животное» - отзывается о ней режиссер фильма «Часы» Стивен Долдри. Феминистка. Умная, язвительная женщина. Но разве ум лишает женственности, отнимает способность чувствовать, любить? Ей отвели безвоздушное книжное пространство. Посадили в клетку интеллектуализма. Как же порой удушлив бывает литературный анализ. Обращают внимание на все, кроме того, о чем она пишет. «Поток сознания» – главный приговор хладнокровных аналитиков. К ее произведениям это так же относится, как к любому стихотворению, в котором нет сюжета, лишь переживание момента. Джойс, которым она, несомненно, восхищалась, Джойс – другое дело. В «Улиссе» он тщательно прослеживает развитие английского языка. Русскому переводчику пришлось начинать работу почти со старославянского, чтобы закончить роман современным сленгом. В джойсовском романе герой все-таки текст, хотя можно нарисовать множество табличек с параллельными главами из гомеровской «Одиссеи». Но ставила ли перед собой сходную цель Вирджиния Вулф? Погружается ли она в бездонные потоки подсознания? Перед вами отрывок из романа «Волны», единственного произведения Вулф, полностью лишенного голоса автора и какого-либо взгляда со стороны.

« – Через щелку в листве, – Сьюзен говорила, – я увидела: она его целовала. Я подняла голову от моей герани и глянула через щелку в листве. Она его целовала. Они целовались – Джинни и Луис. Я стисну свою тоску. Зажму в носовом платке. Скручу в комок. Пойду до уроков в буковую рощу, одна. Не хочу я сидеть за столом, складывать числа. Не хочу я сидеть рядом с Джинни, рядом с Луисом. Я положу свою тоску у корней бука. Буду ее перебирать, теребить. Никто меня не найдет. Буду питаться орехами, высматривать яйца в куманике, волосы станут грязные, я буду спать под кустом, воду пить из канавы, так и умру». 

Одно мгновенье, одно переживание, полное обиды, слез или радости – это и есть жизнь. Потому что только в этот момент человек существует, и нет нужды ни в прошлом, ни в будущем. Не фабула и сюжет создают судьбу, а такие вот миги. Последовательность событий становится излишней. Ее попросту нет, хотя герои «Волн» проживают от рождения до самой смерти. Развиваются они, а не текст. «Я хочу пропитать, насытить каждый атом, – это уже из дневника Вирджинии, – то есть изгнать всю тщету, мертвость, все лишнее. Показать мгновенье во всей полноте, чем бы оно ни заполнялось… Зачем допускать в литературу все, что не есть поэзия?... Я хочу все вместить; но пропитать, насытить». 
Вирджиния умела переживать мгновения жизни во всей их полноте.

В 1904 году, после смерти отца, Вирджиния вместе с братьями и любимой сестрой Ванессой переселяется в один из центральных районов Лондона – Блумсбери. Здесь, в доме на Гордон-Сквер, зародится общество ценителей искусства, центром которого станет Вирджиния – «Блумсбери групп». В то время они были молоды и горячи. Им казалось, что нет большего смысла, чем жить ради жизни, заниматься искусством во имя его самого. В гармонии и красоте им виделось спасение мира. «Блумсбери групп» не было замкнутым сборищем зацикленных на собственных идеях людей. Хоть их и называли «высоколобыми», им удалось ощутимо повлиять на культурную жизнь Англии. В 1910-12 годах участниками «Блумсбери групп», в частности искусствоведом Роджером Фраем, в Лондоне была организована выставка импрессионистов, что для столицы, все еще пребывавшей в плену викторианской эпохи, оказалось настоящим потрясением. В те же годы Вирджиния, в девичестве Стивен, становится женой Леонарда Вулфа – журналиста, писателя, одного из членов их интеллектуального сообщества. Союз, построенный на любви, оказывается не менее творческим. В 1917 году супруги основывают издательство «Хогарт-Пресс», в котором и публикуется Вирджиния, а также Т.С. Элиот, Кэтрин Менсфилд, Фрейд… Яркая и обаятельная, Вирджиния по-прежнему центр литературного салона, который собирается теперь у них в гостиной. Писателями, художниками, искусствоведами не оскудевает их дом. Сюда их влечет неутолимая жажда «неуловимая суть», таящаяся за каждой песчинкой этого мира и в гостеприимном доме супругов Вулф. 

Любая смерть кажется странной, ничем не оправданной. В особенности смерть самоубийцы. 28 марта 1941 года Вирджиния Вулф утопилась в реке Оуз, в Сассексе, неподалеку от своего загородного дома. Современные психиатры нашли оправдание этому поступку в болезни писательницы. Она действительно слышала голоса и страдала нервными расстройствами. В посмертной записке она написала мужу, что была счастлива с ним. «I don't think two people could have been happier than we have been». Дважды звучит в письме эта фраза. Стоит ли трактовать ее дальнейшие действия, как отказ от прежнего счастья и жизненной полноты? «Взяла и все выбросила», – сказала бы миссис Дэллоуэй. Но это не случай Вирджинии. В ней уживались все состояния одновременно, подобно тому, как вечность умещается в мгновении. Ей было 59. Из хрупкой девушки с тонким профилем она превратилась в насмешницу мисс Марпл. Подперев щеку рукой, немного удивленно она смотрит на нас с поздних фотографий. Именно тоном ехидной старушки поучает миссис Вулф юных поклонников, осмеливающихся задавать ей вопросы на английском сайте-мистификации. Да, она не прочь пошутить. Чего ей стоит превратить героя в середине повести из мужчины в женщину. 

О чем она думала эта английская леди, погружаясь в воду? Любовалась бликами заходящего солнца, прислушивалась к затихающему шелесту листьев? А может шептала, зажмурив глаза: «Спасибо, спасибо, спасибо… Спасибо за все!» 
Когда Леонард, обнаружив записку, прибежал к реке, он увидел, как вниз по течению скользит трость его жены. 


Волны разбились о берег.

(c) Лилит Базян, apropospage.ru

Мало кто из поклонников творчества Вирджинии Вулф знает, что однажды она сочинила сказку. Настоящую детскую сказку. 
Правда, многие из почитателей-современников романистки также не догадывались о существовании такого нехарактерного для творчества Вулф произведения. Дело в том, что обнаружили сказку уже после смерти Вирджинии среди листов рукописи ее романа «Миссис Дэллоуэй». Леонард Вулф вспомнил, что эту историю его жена сочинила для своей племянницы Энн Стивен, дочери младшего брата Адриана, когда та гостила у них в доме осенью 1924 года.

Впервые детскую сказку серьезной писательницы опубликовали в 1965-м. Недавно вышло переиздание книги, замечательно проиллюстрированное известной австралийской художницей Жюли Вива.

Думаю, история про великаншу и ее чудесный занавес дождется своего переводчика. Пока же предлагаю свой вариант перевода.


Занавес нянюшки Лагтон

Нянюшка Лагтон уснула. Громко всхрапнула один раз. Голова упала на грудь, очки сдвинуты на лоб. Сидит у каминной решетки, палец в наперстке поднят, иголка с ниткой опущены. Старушка всхрапывает еще и еще раз, а на ее коленях, укрытых фартуком, лежит большой отрез голубого узорчатого, с разными фигурами, полотна.
Животные, которыми расшито полотно, остаются неподвижными до тех пор, пока нянюшка Лагтон не всхрапнет в пятый раз. Один, два, три, четыре, пять – наконец-то старушка уснула по-настоящему. Антилопа кивает зебре, жираф выглядывает сквозь листву на вершине дерева, все оживает и приходит в движение. 

В узоре на голубой материи застыли стаи диких животных и озеро, лежащее внизу, мост и город с округлыми крышами, маленькие мужчины и женщины, скачущие по мосту на лошадях и глядящие из окон. Но как только старая нянюшка всхрапнула в пятый раз, голубая ткань рассеялась прозрачным воздухом, деревья закачали ветвями, стал слышен плеск воды в озере и видны люди, идущие по мосту и машущие руками из окон.

Отправились в путь и животные. Первыми вышли слон и зебра; за ними - жираф и тигр; следом - страус, мандрил и 12 сурков. Пингвины и пеликаны засеменили вперевалку, бок о бок, задевая друг друга клювами.
Солнцем над ними сияет золотой наперсток нянюшки Лагтон, а когда нянюшка всхрапывает, звери слышат свист ветра в лесу. Они спускаются вниз на водопой, и, пока животные шагают, голубой занавес (а нянюшка Лагтон расшивает его для окна гостиной миссис Джон Джаспер Гингэм) превращается в дорогу, сотканную из травы, и роз, и маргариток, усыпанную белыми и черными камнями, с лужами и проселочными тропинками, и маленькими лягушками, скачущими в разные стороны, чтобы слоны не растоптали их. Звери спускаются все ниже и ниже, к подножью холма, к озеру на водопой.

И вот все собрались на берегу: одни склонились к воде, другие подняли головы вверх. Да, это была чудесная картина… Вы только представьте весь этот мир, устроившийся на коленях старой нянюшки Лагтон, пока она спала, сидя на своем виндзорском стуле в свете лампы. Представьте ее фартук, покрытый розами и травой, со всеми этими дикими животными, тяжело ступающими по нему, и - нянюшку Лагтон, которая смертельно испугалась стука своего зонтика о прутья клетки в зоопарке! И высоко подпрыгнула, заметив маленького черного жучка. Но сейчас нянюшка Лагтон спит, нянюшка Лагтон не видит ничего этого. 

Слоны пили; жирафы выглядывали сквозь листву высочайших тюльпанных деревьев. А люди, переходившие через мост, бросали им бананы и подкидывали ананасы в воздух и прекрасные золотые свертки, набитые айвой и розовыми лепестками, для обезьян, так любящих их.
Вот показалась старая Королева в своем паланкине. Прошествовал генерал, за ним - премьер-министр, адмирал, палач, влиятельные сановники и дельцы чудного города с названием Милламарчмантополис.

Никто не мешал дивным животным, а многие жалели их, ведь всем было хорошо известно, что даже самые маленькие обезьянки находятся под властью чар. Жители знали, что все они попали в ловушку к огромной великанше, и великаншу эту звали Лагтон.

Они могли видеть ее из своих окон, возвышающуюся над ними. Ее лицо напоминало склон горы с гигантскими обрывами, ущельями и расселинами ее глаз и волос, носа и зубов. И каждое животное, заблудившееся на ее землях, великанша замораживала живьем, так что весь день они стояли неживыми, застывшими на ее коленях. Но когда великанша засыпала, звери освобождались и спускались вечером к озеру, в Милламарчмантополис, на водопой.

Внезапно старая нянюшка Лагтон встряхнула складчатую ткань. Это большая муха, жужжавшая вокруг лампы, разбудила ее. Проснувшись, она села и снова воткнула свою иглу в узорчатую материю. Животные исчезли в ту же секунду… Воздух сгустился в голубое полотно… И занавес снова неподвижно лежал на ее коленях. 

Нянюшка Лагтон подняла свою иглу и продолжила шитье для гостиной миссис Гингэм.



Комментарии к тексту.

Скорее всего, маленькая племянница Вирджинии Вулф ничуть не удивилась, услышав историю о волшебном мире, разместившемся на коленях няни-швеи. В детском воображении окружающие предметы и игрушки часто оживают. Вспомним хотя бы стихотворение Р.Л. Стивенсона «The Land of Counterpane» (изданное в 1885 году и, возможно, читавшееся Вирджинией Вулф в детстве), где в роли «волшебного занавеса» выступает стеганое покрывало, а великаном-повелителем сказочной страны представляет себя маленький мальчик:

When I was sick and lay a-bed, 
I had two pillows at my head, 
And all my toys beside me lay To keep me happy all the day. 
And sometimes for an hour or so I watched my leaden soldiers go,
With different uniforms and drills, Among the bed-clothes, through the hills;

And sometimes sent my ships in fleets 
All up and down among the sheets; 
Or brought my trees and houses out,
And planted cities all about.

I was the giant great and still 
That sits upon the pillow-hill, 
And sees before him, dale and plain, 
The pleasant land of counterpane.

Покуда я лежал больной,
К подушкам прислонясь спиной, 
Мои игрушки в тишине
Лежали рядышком, при мне.

Я брал солдатиков в кровать 
И заставлял маршировать,
Водил их в бой на страх врагам
По мягким стеганым холмам.

Порою парусный мой флот
Скользил среди атласных вод,
На склонах гор паслись стада, 
И вырастали города…

Я восседал, как исполин,
Среди холмов, среди долин,
И одеяло предо мной
Лежало сказочной страной.

Перевод М.Бородицкой



Но для самой Вирджинии Вулф сказка про волшебный занавес стала очередной возможностью проговорить то, о чем она постоянно думала и писала в своих «серьезных» произведениях. Мысль о параллельном существовании разных вселенных высказывалась романисткой неоднократно, причем мир, открывающийся человеку во время сна, представлялся Вулф не менее реальным, чем мир дневной и привычный.

В первом романе Вулф «The Voyage Out» «сонное царство» описывается почти теми же словами, что и в сказке: «На Пикадилли собрались гурьбой красные и желтые омнибусы; разукрашенные женщины прохаживались без дела; а здесь во мраке сова перелетала с дерева на дерево, бриз шевелил ветви, и от этого луна мигала, как светильник. Покуда люди не проснулись, бездомные животные бродили свободно – олени, тигры и слоны спускались в темноте к водопою. Ветер, дувший над холмами и лесами, был чище и свежее, чем днем, и ночная земля, лишенная мелких деталей, заключала в себе больше тайны, чем дневная, разделенная дорогами и полями, окрашенная в разные цвета…» (пер. А.Осокина).

А церемонии и процессии, описанные в сказке… В юношеских письмах Вирджинии можно найти ироничные (и в то же время по-детски восторженные) описания толпы, ожидающей появление королевы Виктории в лондонском Гайд-парке. 

«Сегодня днем мы со Стеллой гуляли в Парке в надежде увидеть, хотя бы мельком, Ее Величество Королеву, которая была в своей лондонской резиденции. Мы ее, конечно, не встретили и уже оставили всякую надежду поклониться ей или помахать, когда, возвращаясь домой через Hyde Park Corner, чтобы сесть в наш омнибус, увидели громадную толпу. Мисс Бекка (Стелла) потащила меня сквозь нее к воротам, через которые обычно следовала Королева и которые сейчас были запружены людьми. Как раз когда мы пробирались через толпу, началось какое-то общее движение и давка. Полицейские двигали локтями, чтобы расчистить дорогу, шляпы взлетали в воздух – и четверка великолепных лошадей промчалась рысью рядом с нами. Вот и все, что мы увидели. Толпа волновалась вокруг нас, но, кроме подрагивающей шляпки Королевы да двух ее шотландцев, собравшимся ничего не удалось разглядеть. Несмотря на всеобщее волнение, нам удалось перейти улицу. Бедняжка Дженет (Вирджиния) была почти раздавлена возбужденными леди (почти все они - дородные женщины из провинции). Экипажи и омнибусы, которые на время остановились, теперь двигались по улице, запруженной еще больше, чем раньше. Это было величайшим облегчением, мой дорогой Герберт, обнаружить себя у больницы св. Георга. Еще три или четыре великолепных красных с золотом экипажа с сидящими в них джентльменами в красном с золотом и леди в белом со страусиными перьями проехали в Парк - и процессия завершилась». (Из письма к Тоби Стивену, 14 февраля 1897 г.)

А в «Миссис Дэллоуэй» уже не паланкин или экипаж, а автомобиль со шторками, в котором, возможно, едет по Лондону королева, становится одним из главных лейтмотивов романа. 

Все творчество Вулф можно представить как один гипертекст, в котором герои переходят из романа в рассказ, из рассказа в письмо или дневниковую запись, а идеи, высказанные в одном произведении, развиваются или опровергаются в другом. И сказка про великаншу и ее волшебный занавес всего лишь маленькая главка этого текста.

(c) Анна.
По материалам Woolf Virginia. Nurse Lugton’s Curtain. HarcourtBooks. 2004. 
http://www.harcourtbooks.com/bookcatalogs/bookpages/9780152050481.asp 

Я дочитала "Орландо" Вирджинии Вульф, и душу мою охватило странное чувство... Может быть, это острый приступ болезни, давно уже овладевшей моим организмом и обостряющейся всякий раз, когда мне доводится читать нечто прекрасное и совершенное - "ведь когда болезнь чтения проникает в организм, она так его ослабляет, что он становится легкой добычей для другого недуга, гнездящегося в чернильнице и гноящегося на кончике пера. Несчастная жертва его начинает писать..." 
Наверное, это тоска от собственного писательского несовершенства, которое не исправить никакими упражнениями и диетами... Нет, я прекрасно понимаю, что совершенствуйся я хоть сто лет, никогда не напишу "Войны и мира", или, скажем, "Лолиты". 
Но ведь это меня и не огорчает! 
Почему же я тоскую, сжимая в руках томик Вирджинии Вульф? 
Может быть... потому что... она... женщина? 
Женщина, осмелившаяся быть умной. 
Женщина, осмелившаяся быть не такой, как все. 
Женщина, пишущая удивительную, прекрасную, странную прозу, в то время как от нее ждут - самое большее - любовных записочек: "конечно, раз она женщина, и женщина красивая, женщина во цвете лет, она скоро наскучит этим дурацким писанием и примется думать, положим, о леснике (а когда женщина думает о леснике, никого уже не возмущает думающая женщина). И она напишет записочку (а когда женщина пишет записочку, пишущая женщина никого не возмущает)..." 

Хрупкая женщина, идущая против ветра. 
Повелительница слов, возвращающая им первозданный смысл - или придающая совсем новый: "Слова, сами по себе лишенные веса, выразительности, увлекательности и, согласимся, особой прелести, но сейчас они так утучнились смыслом, что упали, как переспелые орехи с ветки, тем самым доказывая, что стоит начинить скукоженную шкурку повседневности смыслом, и она приобретает способность удивительно действовать на наши чувства". 

Слова Вирджинии Вульф удивительно действуют на наши чувства: мы начинаем видеть самую крошечную пылинку и самую далекую звезду, слышать дыхание травы и раскаты отделенного грома, мы чувствуем нежный аромат цветка и густой плотный запах еды в трактире... Столетия пролетают в миг, а секунда не кончается никогда. 
Прозу Вирджинии Вульф нельзя читать быстро. 
Ее надо смаковать - обдумать, обчувствовать. 
Это - не для метро. 
Хотя... Почему бы и нет? От Домодедовской до Сокола как раз хватит одной фразы. Но не уверена, что это будет именно Сокол. Вы вполне можете оказаться где-нибудь на Риджент-стрит. Да еще в XVI веке. 

Роман "Орландо" - величайшая загадка и мистификация, написанная писателем для писателей. В первую очередь - для писателей. Почему? Да вот, хотя бы поэтому: "...он писал и испытывал удовлетворение, читал и испытывал омерзение; правил и рвал, вымарывал, вписывал; приходил в восторг, приходил в отчаянье; с вечера почивал на лаврах и утром вскакивал как ужаленный; ухватывал мысль и ее терял; уже видел перед собою всю книгу, и вдруг она пропадала; разыгрывал за едою роли своих персонажей, их выкрикивал на ходу; вдруг плакал, вдруг хохотал; метался от одного стиля к другому: то избирал героический, пышный, то бедноватый, простой, то темпейские долины, то поля Кента и Корнуолла - и никак не мог решить, божественный ли он гений или самый жуткий дурак на всем белом свете". 

Ну что, узнали себя? 
Да, да! Именно Вы! 
Нет? 
Значит, Вы не писатель. 
Но - никакой дискриминации! 

Доступ открыт всем - всем, кто не разучился думать, кто еще не отравился жвачкой современных "дюдюктивов" и "любоувных" романов, кто привык прислушиваться к себе, кто пробует жизнь на вкус... 
Всем, кто ценит Слово. 
Всем, кто задает вопросы. 
Но не ищите ответов у Вирждинии Вульф: "Расспросив людей, и птиц, и насекомых, потому что рыбы - так утверждают те, кто годами жил одиноко в зеленых гротах, чтобы их послушать - рыбы никогда не говорят про то, что такое жизнь, хотя, возможно, и знают, - всех расспросив и ни чуточки не поумнев, а став только старше и суше (а ведь когда-то молили, кажется, о даре запечатлеть в книге нечто столь драгоценное, вечное, чтобы сразу можно поклясться: вот он, смысл жизни, вот!), мы вынуждены воротиться домой и со всей откровенностью объявить читателю, который трепетно дожидается нашего ответа о том, что такое жизнь, - увы, мы не знаем". 
Ироничная и мудрая, хрупкая и сильная, поэтичная и приземленная, утонченная и проницательная... 

Аристократка и феминистка, прозаик-экспериментатор и криктик-эссеист... 
Такая разная Вирджиния Вульф. Такая же разная, как любой из нас: "Ведь если в нашем мозгу тикает одновременно (по грубым подсчетам) семьдесят шесть разных времен, то сколько людей - даже подумать страшно - умещается и уживается одновременно, или не одновременно, в нашем мозгу? Ведь у наших "я", нагроможденных одно на другое, как тарелки в руках буфетчика, есть где-то свои дела, свои наклонности, собственные свои конституции и права, или как там вы их назовете (а у многих таких вещей вообще нет названия), и одно является только во время дождя, другое в комнате с зелеными шторами, третье только в отсутствии миссис Джонс, четвертое - если ему посулить стаканчик винца, и так далее, и тому подобно; каждый, основываясь на собственном опыте, может продолжить список условий, которые ставят ему его разные "я", и многие из них так нелепы и смехотворны, что их даже совестно вставить в книжку". 
У писателей разнообразные отношения со Временем. Одни застывают в своем веке, как муха в янтаре. Другие несутся по волнам столетий на быстрой ладье или взламывают льды Вечности, подобно ледоколам. Третьи раскладывают Время по полочкам, снабжая ярлыками. Четвертые вообще не подозревают о его существовании. Пятые... 

А что же Вирджиния Вульф? Подобно богине Парке, плетет она свое собственное Время, звеня коклюшками... 
Или нет, не так! Вот она: среди анемонов и азалий, глядит на нас - на первых и вторых, на третьих и пятнадцатых, а Время сидит у ее ноги и виляет хвостом. 
О чем она думает? 
Может быть, о Славе? 
Или о Поэзии? 

"Что общего слава и почести имеют с поэзией? Разве поэзия - не тайная связь, не голос, отвечающий голосу? И вся эта сутолока, лесть и хула, и встречи с теми, кто тебя почитает, с теми, кто тебя не почитает, что общего во всем этом с сутью: голос отвечает на голос? Что может быть более тайного и медлящего, думала она, что может быть более похоже на соитие влюбленных, чем этот сбивчивый ответ, который она годами давала шелестящей песне лесов, и сельским домам, и вороным, грива к гриве ожидающим у ворот, и кузнице, кухне, полям, так прилежно растящим пшеницу, репу, траву, и садам, расцветающим ирисами и бальзаминами..."

© Copyright Дженни (Jennyzavr@mail.ru)